Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

После этой фразы я почувствовал «общее участие» к моему делу. Мне стали объяснять, что народу у них бывает действительно много разного. И не обязательно бомжи. Бывает, что нормальный мужик «сорвется с катушек», «баба запилила» или еще чего, уйдет в запой и, пока есть деньги, бухает с бомжами. Один раз даже мент, майор, неделю с ними жил. Не по работе, а просто, «отдохнуть». Я вспомнил сегодняшних людей в автобусе. Выходило убедительно.

– У нас ведь весело! – сказал старичок-подросток.

– Мы люди вольные, – подтвердил бритый «военный».

Они стали вспоминать, прикидывать по моим приметам. Но никто не мог толком ничего сказать. Потом эта шпала в ботинках без шнурков говорит, затягиваясь, сидя на корточках:

– Он Авенира искал.

– Кого?

– Ну, помнишь, этот хахаль твой, Сувенир, чалился тут раньше? – подсказал женщине «военный».

– Стасик, писос! – снова закричала худая женщина. Она так и стояла, сжав кулаки. Про нее все забыли, а сейчас обернулись. Наверное, это была местная сумасшедшая.

У меня вертелось в голове, но я не мог вспомнить, где я уже слышал это имя – Авенир.

– А можно мне узнать адрес этого Авенира?

Дядька покачал головой, как бы прикидывая что-то.

– Ты вроде хотел помочь нам.

Я тут же вытащил тысячу рублей. По моим расчетам, она должна была произвести впечатление. И все действительно на нее уставились, как я и ожидал. Кроме криворотого верзилы. Он смотрел на бумажку со скукой.

Женщина с лиловыми губами строго поглядела на него, но промолчала.

– Тысячу – это ребятам. Дело же секретное, – наконец сказал верзила.

– Не разводи пацана, никто из нас в ментовку бежать не собирается, – сказала женщина.

– А я не про ментовку. Тут, кроме ментов, еще двое искали его вчера, – ответил он, дополнительно скривив свой тонкогубый рот.

– Вы им что-нибудь говорили?

– Я только увидел эти рожи, молчал как сугроб, не при делах, и все. С таким свяжись, он тебя же после мойкой умоет и в люк спустит. Мы для них утиль.

– Да не лей ты уже олифу, – сказал ему «военный».

– Отойдем, – кивнул мне криворотый.

Мы отошли шагов на пять. К моему удивлению, он достал из внутреннего кармана куртки сотовый телефон. Самый дешевый, но все равно, я не ожидал.

– У меня номер его есть. Сапоги отдашь?

– А в чем же я пойду? – спросил я, улыбаясь.

– Я тебе свои чеботы дам, до дому как-нибудь доедешь.

Я не мог поверить, что он говорит это всерьез.

– Вам не подойдет. У нас размеры разные, – сказал я.

Это были дорогие сапоги «Камелот». Я помню, как мы их покупали в декабре. Папа решил сделать мне подарок на Новый год. Он говорил: пока дети маленькие, им легко дарить, легко угадать, что им понравится. «А вот теперь я уже не знаю, – сказал он, улыбаясь. – Интересно, что с годами дети и родители начинают знать друг друга хуже, отдаляются, вот мы уже больше никогда не будем ходить с тобой за ручку, как в детстве». Говоря это, он старался улыбаться, чтобы не выглядеть грустным.

– Не грусти, папа, – сказал я. – Скажи, что тебе просто денег жалко, и ты поэтому гонишь такую печальную пургу?

Он рассмеялся. И, подыграв мне, ответил:

– Конечно, жалко!

Я взял его за руку, как в детстве:

– Можно не покупать. Другие выберем.

– Нет, нет, ты не понимаешь, я же это и себе покупаю. Буду помнить.

И вот теперь я сидел на какой-то кочке и, упершись каблуками в ледяную корку, поочередно расстегивал молнии этих сапог. Как они мягко шли, открывая уютную меховую полость. Самому не верилось, что я это делаю. То есть я должен был, наверное, чувствовать, что я совершаю что-то героическое. А вот – фиг там! Я чувствовал, что совершаю глупость. Что меня развели, дожали, а должен был дожать я.

– Покажите номер, – единственное, что я догадался сказать.

У него были очень большие ногти, как лопаты, и какой-то особенной формы, граненые. Сидя близко, я чувствовал тяжелый запах. Он несколько раз ошибался, тыкая.

– Вот, вот, нет, вот, видишь его номер, запиши.

У меня с собой был шокер и фонарик, а ручки не было.

– Эсэмэской мне можете отправить?

– Баланс пустой.

– А как я вообще узнаю, что это точно его номер, а не фуфло какое-нибудь?

– Ну вот же подписано – Авенир. Твой парень именно его искал. Авенир где-то на Затоне хату снимает.

Я надеялся, что сейчас подойдет вот эта женщина с синими губами, она казалась мне справедливой, и что-то скажет. Нет.

Я не решался сунуть ноги в его рыжие, огромные ботинки. А он уже притопывал, довольный, в моих сапогах:

– Нужный номер.

– Вас как зовут?

– А тебе зачем? В долю падать?

– На всякий случай.

– Ты не думай, я тебе без всяких кляуз наводку дал.

Я снова поглядел на его обувку.

Это были рабочие ботинки на толстой подошве, с клепками и стальными колечками для высокой шнуровки. Наверное, года два-три назад кто-то мечтал о таких ботинках, как я о своих «Камелотах», и они стояли на прилавке, чуть поблескивая, пахли спиртовой кожей, лежали в коробке под листом белой твердой бумаги. Потом появилась первая царапина. Вторая… Камешек забился в рельеф подошвы. Стало лень их чистить. Лень расшнуровывать пошире – толкали ногу так, загибая задник, чертыхаясь. И сбрасывали так же, упираясь носком одного в тыл другого, царапали и мяли уже без жалости. Оббитые носки замазывали кремом. И они стояли в прихожей, стоптанные, лобастые, вывалив наружу языки. И вид у них был уже не щегольской, а какой-то крепостной. Но они до последнего не теряли надежды на «достойную старость», вот как это старичок-подросток. Рассчитывали, что им что-то полагается за «верную службу», пока их не зашвырнули однажды в мусорный бак. И, может быть, для них «хуже смерти» было достаться бомжу с вонючими ногами. И вот теперь им блеснул сказочный луч надежды. Почти воскрешение. Их предлагали мне. В то время как мои «Камелоты» уходили в ад. Я вдруг почувствовал, что только такое и может происходить с людьми и вещами на этом пустыре, под этим небом, на задворках «Родины».

И я пошел в этих бесшнурочных ботинках по пустырю вдоль забора к остановке автобуса. Я не мог понять, что чувствовал тогда, кроме отвращения. Оно поднималось снизу. Сначала только ступням и лодыжкам было противно, а потом дошло уже до живота. И я понял, что я никуда не уйду, никуда не денусь в этих ботинках. Хоть весь